Неточные совпадения
Проходя канцелярию, Раскольников заметил, что многие
на него пристально посмотрели. В прихожей, в толпе, он успел разглядеть обоих дворников из того дома, которых он подзывал тогда ночью к квартальному. Они стояли и чего-то ждали. Но только что он вышел
на лестницу, вдруг услышал за собой опять
голос Порфирия Петровича.
Обернувшись, он увидел, что тот догонял его, весь запыхавшись.
— Я думаю — да, потому что сначала все слушали молча, никто не говорил банальных похвал: «Charmant, bravo», [Прелестно, браво (фр.).] а когда кончила — все закричали в один
голос, окружили меня… Но я не обратила
на это внимания, не слыхала поздравлений: я
обернулась, только лишь кончила, к нему… Он протянул мне руку, и я…
Она
обернулась на этот тон его
голоса, взглянула
на него пристально; глаза у ней открылись широко, с изумлением. Она увидела бледное лицо, какого никогда у него не видала, и, казалось, читала или угадывала смысл этого нового лица, нового Райского.
Мойсей Мойсеич, шаря в бричке и помогая приезжим вылезать, вдруг
обернулся назад и закричал таким диким, придушенным
голосом, как будто тонул и звал
на помощь...
Дымову и чернобородому, вероятно, стало совестно, потому что они громко засмеялись и, не отвечая
на ропот, лениво поплелись к своим возам. Когда задняя подвода поравнялась с тем местом, где лежал убитый уж, человек с подвязанным лицом, стоящий над ужом,
обернулся к Пантелею и спросил плачущим
голосом...
Я помню, очень ясно помню только то, что ко мне быстро
обернулось бледное лицо Олеси и что
на этом прелестном, новом для меня лице в одно мгновение отразились, сменяя друг друга, недоумение, испуг, тревога и нежная сияющая улыбка любви… Старуха что-то шамкала, топчась возле меня, но я не слышал ее приветствий.
Голос Олеси донесся до меня, как сладкая музыка...
— А вот вы мне тогда не сказали, что вам бабка гадала, — произнесла Олеся. И, видя, что я опасливо
обернулся назад, она прибавила: — Ничего, ничего, она немного
на ухо туга, не услышит. Она только мой
голос хорошо разбирает.
Мы остановились, сошли с роспусков, подошли близко к жнецам и жницам, и отец мой сказал каким-то добрым
голосом: «Бог
на помощь!» Вдруг все оставили работу,
обернулись к нам лицом, низко поклонились, а некоторые крестьяне, постарше, поздоровались с отцом и со мной.
Результатом этого разговора было то, что, когда вскоре после того губернатор и полицеймейстер проезжали мимо гимназии, Павел подговорил товарищей, и все они в один
голос закричали в открытое окно: «Воры, воры!», так что те даже
обернулись, но слов этих, конечно,
на свой счет не приняли.
Когда палачи, схватив Федора Басманова, взвели его
на помост, он
обернулся к толпе зрителей и закричал громким
голосом...
Нюточка спешно
обернулась на его
голос и, видя, что он ее, пожалуй, догонит, сама торопливо пустилась бежать от него, махая встречному извозчику, и, поравнявшись с его дрожками, с разбегу прыгнула в них.
Цепко ухватившись за румпель руля, Лопатин с напряженным вниманием, прерывисто дыша, смотрит перед собой, направляя баркас в разрез волне. Подавшись всем корпусом вперед, точно этим положением ускорялось движение шлюпки, он всей фигурой своей и возбужденным лицом с лихорадочно блестевшими глазами олицетворял нетерпение. Он
обернулся: корвет уже казался маленьким суденышком, точно от него отделяло необыкновенно большое пространство, а не верста или полторы. Он взглянул
на компас и умоляющим
голосом произнес...
— Пополам с господином Квашниным? — послышался сзади насмешливый
голос. Свежевский быстро
обернулся и убедился, что этот ядовитый вопрос задал Андреа, глядевший
на него со своим обычным невозмутимым видом, заложив руки глубоко в карманы брюк.
Илья запер дверь,
обернулся, чтобы ответить, — и встретил перед собой грудь женщины. Она не отступала перед ним, а как будто всё плотнее прижималась к нему. Он тоже не мог отступить: за спиной его была дверь. А она стала смеяться… тихонько так, вздрагивающим смехом. Лунёв поднял руки, осторожно положил их ладонями
на её плечи, и руки у него дрожали от робости пред этой женщиной и желания обнять её. Тогда она сама вытянулась кверху, цепко охватила его шею тонкими, горячими руками и сказала звенящим
голосом...
Он опередил товарища шага
на три, потом
обернулся к нему, остановился и глухо, шипящим
голосом произнёс...
— Что ты, Юрий Дмитрич? — сказал позади Милославского знакомый
голос. Он
обернулся и увидел подходящего Авраамия. — Что с тобою? — продолжал Палицын. — Ах, сын мой! ты не для молитвы взошел в сей храм: эти блуждающие взоры, это отчаяние
на обезображенном челе твоем… Нет, Юрий Дмитрич, не так молятся христиане!
— Проворне, ребята, проворне! — раздался рядом с ним неприятный, хриплый
голос. Фома
обернулся. Толстый человек с большим животом, стукая в палубу пристани палкой, смотрел
на крючников маленькими глазками. Лицо и шея у него были облиты потом; он поминутно вытирал его левой рукой и дышал так тяжело, точно шел в гору.
Голос, которым произнесены были эти слова, прозвучал такою непривычною твердостию в ушах Глеба, что, несмотря
на замешательство, в котором находились его чувства и мысли, он невольно
обернулся и с удивлением посмотрел
на сына.
— Спасите! — заревел Кальсонер, меняя тонкий
голос на первый свой медный бас. Оступившись, он с громом упал вниз затылком. Удар не прошел ему даром.
Обернувшись в черного кота с фосфорными глазами, он вылетел обратно, стремительно и бархатно пересек площадку, сжался в комок и, прыгнув
на подоконник, исчез в разбитом стекле и паутине. Белая пелена
на миг заволокла коротковский мозг, но тотчас свалилась, и наступило необыкновенное прояснение.
Вадим, сказал я, почувствовал сострадание к нищим, и становился, чтобы дать им что-нибудь; вынув несколько грошей, он каждому бросал по одному; они благодарили нараспев, давно затверженными словами и даже не подняв глаз, чтобы рассмотреть подателя милостыни… это равнодушие напомнило Вадиму, где он и с кем; он хотел идти далее; но костистая рука вдруг остановила его за плечо; — «постой, постой, кормилец!» пропищал хриплый женский
голос сзади его, и рука нищенки всё крепче сжимала свою добычу; он
обернулся — и отвратительное зрелище представилось его глазам: старушка, низенькая, сухая, с большим брюхом, так сказать, повисла
на нем: ее засученные рукава обнажали две руки, похожие
на грабли, и полусиний сарафан, составленный из тысячи гадких лохмотьев, висел криво и косо
на этом подвижном скелете; выражение ее лица поражало ум какой-то неизъяснимой низостью, какой-то гнилостью, свойственной мертвецам, долго стоявшим
на воздухе; вздернутый нос, огромный рот, из которого вырывался
голос резкий и странный, еще ничего не значили в сравнении с глазами нищенки! вообразите два серые кружка, прыгающие в узких щелях, обведенных красными каймами; ни ресниц, ни бровей!.. и при всем этом взгляд, тяготеющий
на поверхности души; производящий во всех чувствах болезненное сжимание!..
— Это ты, — раздался знакомый
голос на церковной паперти. — Ты жив, мой друг? Слава богу! — Рославлев
обернулся — перед ним стоял Зарецкой в том же французском мундире, но в русской кавалерийской фуражке и форменной серой шинели.
Не заметила Настя, как завела песню и как ее кончила. Но только что умолк ее
голос,
на лугу с самого берега Гостомли заслышалась другая песня. Настя сначала думала, что ей это показалось, но она узнала знакомый
голос и,
обернувшись ухом к лугу, слушала. А Степан пел...
Ида опять пристальнее и еще с большим удивлением поглядела через плечо
на зятя и
обернулась к матери. Старушка провела рукою по руке, как будто она зябла, и опять тихим
голосом отвечала...
Евсей молча кивнул головой, соглашаясь со словами Раисы. Она вздохнула, посмотрела из окна
на улицу, и, когда снова
обернулась к Евсею, лицо её удивило его — оно было красное, глаза стали меньше, темнее. Женщина сказала ленивым и глухим
голосом...
Услышав мои шаги, он внезапно
обернулся, присел
на корточки — и, тотчас подскочив ко мне, заговорил чрезвычайно быстро, трепетным
голосом, с беспрестанными: чу, чу, чу!
И он, яростно плюнув в сторону предполагаемого Павла Павловича, вдруг
обернулся к стене, завернулся, как сказал, в одеяло и как бы замер в этом положении не шевелясь. Настала мертвая тишина. Придвигалась ли тень или стояла
на месте — он не мог узнать, но сердце его билось — билось — билось… Прошло по крайней мере полных минут пять; и вдруг, в двух шагах от него, раздался слабый, совсем жалобный
голос Павла Павловича...
Не поднимая головы, о. Василий повелительно махнул рукой — раз и другой раз. Настя вздохнула и поднялась, и лишь только
обернулась к двери, что-то прошумело сзади нее, две сильные костлявые руки подняли ее
на воздух, и смешной
голос прошептал в самое ухо...
Добравшись до своего экипажа, Ферапонтов, как тяжелый хлебный куль, опустился
на него и сказал глухим
голосом своему вознице: «Пошел!» Тот
обернулся и посмотрел
на него.
Лука Иванович вздрогнул и быстро
обернулся от одних звуков
голоса. Увидал он в двух шагах от себя небольшого роста человека, совсем желтого, с впалыми, тоже желтыми глазами, в суконном старом картузе, без всяких признаков белья, в желтоватом летнем пальто-сак и смазных сапогах, поверх которых болтались похожие
на нанковые штаны. Шея у него обмотана была пестрым засаленным шарфом.
Доселе я не обращал внимания
на другую сторону, Москва поглотила меня. Страшный звук меди среди этой тишины заставил
обернуться — все переменилось. Печальный, уединенный Симонов монастырь, с черными крышами, как
на гробах, с мрачными стенами, стоял
на обширном поле, небольшая река тихо обвивала его, не имея сил подвинуть несколько остановившихся барок; кое-где курились огоньки, и около них лежали мужики, голодные, усталые, измокшие, и
голос меди вырывался из гортани монастыря.
Он остановился и
обернулся, и показалось нам, будто он вдруг сделался какой-то другой: вырос как-то и рассветился. Вероятно, это происходило оттого, что он теперь стоял
на холме и его освещало солнце. Но однако и
голос у него тоже изменился. Он как-то будто лил слова по воздуху...
— Берсеньев! — раздался около меня чей-то
голос. Я
обернулся посмотреть
на того, кто носил такую фамилию: мне давно хотелось познакомиться с этим знаменитым петербургским Дон-Жуаном.
— С Богом! — проговорил Багратион твердым, слышным
голосом,
на мгновение
обернулся к фронту и, слегка размахивая руками, неловким шагом кавалериста, как бы трудясь, пошел вперед по неровному полю.